Тибет в России » к началу  
Центр тибетской культуры и информации
Фонд «Сохраним Тибет»
E-mail:
Центр тибетской культуры и информации
E-mail:
Телефон: (495) 786 43 62
Главная Новости Тибет Далай-лама XIV Статьи О центре О фонде
 
Locations of visitors to this page

Глава 6. Государственное и общественное устройство, экономика

10 марта 2010 | Версия для печати
| Еще
В древности и раннем средневековье Тибетом правили цари (цэнпо). Им помогали члены совета, на котором решались дела государства. Во времена первых цэнпо были двоевластие и распри между светскими вождями (первоначально не наследственными) и служителями бона.

В царствование Сонцэна Гампо (VII в.) управление страной было реорганизовано. Управлением ведали министры, которые делились на три группы. Руководство страной осуществляло центральное правительство, имевшее следующую структуру:[1] великий государственный канцлер, государственный канцлер (заместитель командующего), министр внутренних дел, канцлер-администратор, инспектор-надзиратель, министр иностранных дел, министр по доходам и налогам, военный министр, министр юстиции. Министры и царские приближенные составляли государственный совет, члены которого подразделялись на советников по внешним делам, внутренним делам и просто советников. Была также введена структура местной администрации. Царя обслуживали придворные чины. Тибет был поделен на провинции и более дробные единицы. После того, как были завоеваны внешние территории, на них создали генерал-губернаторства. Специальные чиновники проводили межевание земли между жителями. Главной административной единицей стала тысяча семей, во главе с тысячником. Служилая знать получала земли с крестьянами. Каждая провинция выставляла свое войско, в котором были свои форма, знамя и масть коней. Главной единицей в войске тоже была тысяча. Армия подразделялась по десятичному принципу. Воины сражались парами: лучник и боец холодным оружием.

В Тибете была своя правовая система. Есть сведения, что первые законы тибетцы позаимствовали от уйгуров и тюрок. Имелся судья. За столетия в тибетском языке была разработана четкая юридическая терминология. Тибетское право абсолютно самостоятельно и, хотя в Тибете в отдельных случаях использовали нормы старого монгольского права, а также права империй Юань и Цин, в целом это совершенно независимый раздел центральноазиатского права.[2] Характерной чертой тибетского права, сохранявшейся до середины ХХ в., было его разделение на две части: религиозные правила (для монахов) и юридические нормы (для мирян).[3] В Тибете была система уголовных наказаний, предполагавшая откуп за преступления против личности. Его величина зависела от тяжести преступления и социального ранга виновного и потерпевшего. Как и во многих других древних государствах, в Древнем Тибете для установления виновности использовали ордалии. Из мутной воды, молока, кипящего молока или кипящего масла следовало вынуть белый или черный камень. Соответственно, испытуемый признавался невиновным или виновным.[4]

В VII–Х вв. пахотные земли в Тибете делились на государственные, царские (которые царь жаловал за службу) и земли семей, возглавлявших тибетские кланы.[5] Кланы объединяли потомков одного предка по мужской линии. Высшие сановники были выходцами из кланов, особенно связанных родством с царем. Общество делилось на аристократию и простолюдинов, которые, в свою очередь, делились на свободных и лично несвободных. Они обрабатывали землю царя и платили поземельный налог. Каждый свободный землевладелец получал красную бирку, на которой был указан размер налога зерном, причитавшегося с него за землю. Во все времена тибетской истории закон и традиция запрещали землевладельцам дурно обращаться с крестьянами. Со времен царя Сонцэна Гампо многие тибетские правители издавали законы, основанные на 10 добродетелях Дхармы,[6] — то есть буддийской практике нравственности (см. в главе 5). Она требует, чтобы правители покровительствовали своим подданным. С середины VIII в. стали вести списки налогоплательщиков. Эти списки писали на бумаге, как в Китае. Кроме поземельного налога, свободный земледелец облагался поборами и трудовой повинностью. Среди лично несвободных были не только земледельцы, но и пастухи, ремесленники, прислуга и т.д.
Далай-лама V увеличил землевладение монастырей разных школ буддизма (кроме Карма-Кагью), провел административную реформу, ввел своды «13 законов» и «16 законов», которые опирались на более раннее законодательство. Высшее сословие тибетского общества составляли аристократы и их потомки, большие чиновники, высшее духовенство; среднее сословие — купцы, монахи, низшие чиновники; низшее сословие — крестьяне, а также те, кто был так или иначе связан с убийством: мясники, кожевники и те, кто работал по металлу. В 1792 г. появились первые тибетские деньги.[7] За образец взяли серебряную непальскую монету тамка и выбили на ней свою надпись. Позже стали чеканить монеты разного достоинства. Денежная система Тибета не была связана с валютой империи Цин и оставалась самостоятельной.

Система суда и наказаний, как и раньше, включала пытки и ордалии.[8] За ряд преступлений, от крупной кражи до убийства, полагалась казнь. В некоторых случаях ее можно было заменить откупом. Последний всегда практиковался в случае кражи. Суровые наказания предусматривались за преступления против религии. В случае развода (по инициативе жены или мужа) предусматривался штраф, мальчики оставались у мужа, девочки — у жены. Муж должен был обеспечить жену одеждой и средствами для содержания обслуги, а сам мог забрать то, что дал жене во время брака. За прелюбодеяние предусматривался штраф.


Крестьяне из Центрального Тибета (Уоддель, 1906).
Согласно анналам империи Тан, население Тибета в VII в. составляло 10 млн. чел.[9] Во времена Юань и Цин оно составляло, по разным оценкам, от 850 тыс. до 3,5 млн. чел.[10] Это не удивительно: к тому времени Тибет потерял большие территории.
В ходе истории общественное устройство и экономика Тибета менялись очень медленно. Отчасти это было связано с суровыми климатическими условиями. Сельское хозяйство — основа тибетской экономики. Преобладало натуральное хозяйство, товарное производство развивалось медленно. У тибетцев сложилась система низко продуктивного сельского хозяйства, позволявшая существовать в гармонии с природой, избегать экологических кризисов и голода. Традиционная система привела к развитию практики бережного отношения к окружающей среде.[11] Согласно буддийскому учению о правильном образе жизни, которому следуют тибетцы, важна «умеренность», отказ от чрезмерного потребления и чрезмерной эксплуатации природных ресурсов, ибо считается, что это причиняет вред живым существам и экологии.

Противопоставление человека и природы чуждо тибетцам. Китайцы и люди Запада с их прагматизмом не понимают ценностей тибетской цивилизации. Нежелание коммерциализировать сельскую продукцию называют «отсталостью». По китайским официальным данным, «перегрузка лугов в прошлом была незначительной по причине застойного роста населения, частых природных катастроф и массовой гибели людей и скота во время снежных бурь и других природных бедствий».[12] Это неверно. Кочевое скотоводство хорошо приспособлено к низко продуктивным горным пастбищам. За века выработана определенная культура скотоводства: постоянный учет использования пастбищ, ответственность за их экологическую сохранность, систематическое перемещение стад яков, овец и коз.[13] На большинстве пастбищ кочевники пасут смешанные стада из разных видов животных. Они поедают разные виды растений и, в итоге, оказывают более сбалансированную нагрузку на пастбище, чем если пасти один вид. Кроме того, используются разные системы выпаса в зависимости от типа пастбища, высоты над уровнем моря и конкретных условий среды.

Хотя современная концепция экологической емкости среды неизвестна тибетцам, результат природопользования такой же. Вместо того чтобы «завоевать» природу, они приспособили к ней свой стиль жизни и хозяйство. Этот стиль мирного сосуществования в значительной мере основан на влиянии буддизма. Уже в 1642 г. Далай-лама V издал «Указ о защите животных и природы». Законы, запрещающие убийство животных в определенные месяцы и жестко регулирующие охоту, издавались неоднократно.[14] Кочевники охотились редко, только для еды. Например, у них был обычай не убивать волчицу, если она с выводком живет рядом с кочевьем. Это основано на наблюдении, что волчица не охотится рядом с логовом, чтобы не выдать его. Если же уничтожить выводок, она станет охотиться на овец.
Тибетцы и монголы до сих пор бережно относятся к животным, особенно в святых местах. Например, и сейчас, по моим наблюдениям, в окрестностях монастыря Ганден в Тибете дикие куропатки подпускают людей метра на три, а в окрестностях монастыря Амар-Баясгалант и на горе Богдо-ула в Монголии животный мир заметно разнообразнее и многочисленнее, чем рядом с поселками и городами.

В условиях оседлости снижению нагрузки на природу способствовали слабое развитие производственной базы, натуральное хозяйство, ограничение роста населения традиционными методами: большое количество монахов, многомужество и т.п. Многомужество (полиандрия) в Тибете было обычным.[15] Оно было нужно, чтобы сохранять наследство в одной семье и ограничивать рост населения. В таких семьях женщина занимала центральное место, ее влияние возрастало. Как правило, одну жену брали несколько братьев, не сильно различающихся по возрасту. Вс. Овчинников пишет о том, что свекор мог жениться на невестке, а если выходила замуж вдова, то ее дочери становились женами отчима. Такие варианты известны лишь в исключительных случаях. Если жена пережила всех своих мужей и была бездетной, она освобождалась от всех повинностей и податей. В более редких случаях, чем многомужество, практиковалось многоженство. Форма брака определялась материальным положением и конкретными обстоятельствами.

До демократической реформы Тибетское государство оставалось сословным. Высшая власть была у Далай-ламы. Теократия проявлялась в том, что администрация почти всех уровней включала представителей духовенства. Хотя светская власть Далай-ламы была абсолютной, он не применял ее без консультаций.[16] На время его отсутствия или малолетства власть осуществляла Национальная ассамблея (Цонгду), которая назначала регента. Должность регента могла стать яблоком раздора соперничающих группировок.

В правительстве было два первых министра: мирянин и монах. Гражданское управление осуществлял Совет (Кабинет) министров (Кашаг). Он занимался всеми государственными и частными вопросами. В него входили три чиновника-мирянина и один монах. Они назывались калонами (министрами). Ниже Совета находился орган управления, состоявший из департаментов: политического, военного, экономического, юридического, иностранных дел, финансов и образования.[17] Управление религиозными делами осуществлял дворецкий (чикаб кэнпо) и Совет, состоявший из четырех монахов. Этот орган передавал свою позицию по вопросам религии Далай-ламе через администрацию первого министра. Дворецкий также был хранителем личных сокровищ Далай-ламы и возглавлял лесной департамент.

Высшие государственные должности обычно занимали родственники Далай-лам и представители древних родов, особенно возводившие свою родословную к царям и их министрам. Таких семейств было всего 197. Из них 25 пользовались наибольшим влиянием. Аристократы имели преимущества на должности, привилегии, почести и т.д.[18] Потомственная аристократия была служилой аристократией, из каждой семьи лишь один сын замещал одну должность из тех, что были зарезервированы для чиновников-мирян.[19] Однако это не было непреодолимым препятствием для карьеры простолюдинов. Неверно утверждение А.Т. Грюнфельда,[20] что исторически в Тибете была очень низкая классовая мобильность.

Во-первых, почти каждая семья крестьян отдавала ребенка в монахи, делая его представителем другого класса. Бóльшая часть духовенства происходила из крестьян. Во-вторых, высшие ламы часто перерождались в семьях простых людей. Эта система давала большую социальную мобильность. Наконец, человек из «низов» мог преуспеть на пути монаха и даже достичь высших государственных должностей. Таким был, например, Пишипа, который в середине XIX в. достиг должности первого министра тибетского правительства.[21] Солдат мог получить за храбрость наследственные титул и землю.[22] Но чиновник мог легко потерять должность, впав в немилость у Далай-ламы или премьер-министров. В случаях серьезных проступков чиновники несли наказание (например, порку). Могли наложить наказание и на членов их семей.[23]

Вся земля в Тибете формально принадлежала Далай-ламе.[24] Основными распорядителями были правительство, феодалы и церковь. Крестьяне наделялись землей от имени Далай-ламы. За это они должны были платить налоги и отбывать повинности. Семьи аристократов имели большие поместья, дарованные в прошлом. Один из мужчин семьи должен был взамен служить государству. Некоторые из этих семей платили государству деньги, а остаток дохода с поместья составлял зарплату данному служилому человеку.[25] Если Далай-лама даровал участок человеку или монастырю, получивший имел с нее доход — полностью или частично.[26] Такой владелец не становился собственником: он не мог продать или заложить этот надел. Тибетский чиновник мог получить землю и на время отправления своей должности.

Земли правительства обрабатывали мобилизованные крестьяне или наемные работники. Доход с этой земли шел государству. Те, кто работал на государственных землях, составляли немногим более половины крестьян.[27] У них была своя наследственная земля или скот. Из них набиралось большинство местных чиновников. Большинство работников могли свободно выбирать себе занятия, создавать свои предприятия — в сельской местности или в городе. Крестьянские семьи объединялись в общины, которые выбирали старост. Последние следили за выплатой налогов и отбытием повинностей. Кроме того, они могли судить некоторые дела. Жизнь общины регулировалась собраниями.

Китайские пропагандисты до сих пор делят тибетских крестьян на «крепостных и рабов», которые составляли свыше 95% всего населения[28]. Или еще проще: «До проведения демократических реформ в Тибете существовали лишь две категории людей: рабы и крепостники».[29] На самом деле было по-другому.

Прежде всего, нет достоверных данных о том, сколько процентов составляли «крепостные». А.Т. Грюнфельд,[30] озвучивая китайские данные за 1959 г., привел другие цифры: знать — 5%, духовенство — 15%, кочевники — 20%, «крепостные» — 60%. Но более вероятно, что те, кого можно было бы отнести к «крепостным», составляли около 30%.[31] Далее, крестьянин в принципе был свободен — крепостных в европейском смысле этого слова в Тибете не было. Тибетские «крепостные», фактически, были фермерами с судебным установлением личности, часто с детальной документацией об их правах, а также с доступом к законному суду.[32] Было несколько групп «крепостных».[33] Те, кто возделывал поля (ду чунг), были привязаны к поместьям своей работой, но не налогами. Деревенские «крепостные» (тралпа) в основном имели налоговые обязательства и несли транспортную повинность (ула). Половина из них были «ми-бог» — то есть те, кто купил личную свободу. Все «крепостные» были скорее арендаторами, поскольку не было законных оснований для их крепостного состояния.


Палатка тибетских кочевников (Пржевальский, 1883).
Так называемые «рабы» — в действительности, домашние слуги (нангцен) и управляющие поместьями. В этот разряд попадали те, кто не мог выплатить когда-то взятые займы. Они должны были вести личное хозяйство феодалов. Статус слуги переходил по наследству. Они были часто фаворитами хозяев и обладали более высоким фактическим статусом, чем крестьяне. Хотя в У-Цанге рабства не было, не исключено, что оно могло сохраняться с древних времен кое-где в приграничных местах. Крестьяне и слуги не были изолированными группами. Между ними имели место переходы. После реформ Далай-ламы ХIII всякий «крепостной», который отсутствовал в своем поместье дольше трех лет, получал статус обычного человека (чи-ми) — то есть государственного «крепостного». А в 1944 г. тибетское правительство выпустило распоряжение, освобождавшее от долгов неплатежеспособных бедняков.[34]

Большинство крестьян имели наделы земли. Правда, крестьянин не мог бросить свой надел, пока не выплатит его стоимости собственнику и не найдет того, кто этот надел будет обрабатывать. Надел не подлежал разделению и переходил по наследству к старшему сыну со всеми правами и обязанностями. Остальные сыновья должны были уходить. Часто уходили в монастыри. Отправляя ребенка в монастырь, родители, прежде всего, хотели сделать его человеком уважаемым и привилегированным, заботящимся о следующей жизни своей и других. Если монахом становился «крепостной», его «хозяин» никогда не отказывал в разрешении уйти из поместья. Уходя же к другому землевладельцу, сын крестьянина становился арендатором или батраком и также мог уйти в любое время, если выполнит обязательства. Благодаря этой системе земля не подвергалась дроблению на все более мелкие наделы между детьми, внуками и т.д. Это позволяло сохранить участки достаточно крупные, чтобы прокормить семьи.[35] Принадлежность земли государству была чисто формальной, а государственные крестьяне были фактическими собственниками земли, стремившимися не продать ее, а передать по наследству.[36]
Крестьянин, получая землю от землевладельца на правах наследственной аренды, мог закладывать ее, сдавать в аренду, использовать наемный труд. Однажды предоставленная работнику, земля не могла быть взята назад, если работник исправно платил за нее своей службой. Он мог быть лишен земли только в случае неуплаты налога или невыполнения трудовой повинности.[37] Итак, землю предоставлял арендодатель, а труд крестьянина был арендной платой. Поэтому ошибочно считать, будто «крепостной» был пожизненно привязан к земле, не получая платы от господина.[38]

Крестьянин сам решал, что и когда выращивать на своем участке, какой скот держать. Это не предписывал помещик, как иногда пишут.[39] При необходимости он мог дать «крепостному» скот и посевной материал. Налоги и повинности несло домовладение. В его пределах крестьяне сами решали, как распределять работу. Помещика касались только налоги и повинности, в остальном он не вмешивался в жизнь крестьян.[40] Когда обязательства выполнены, все члены домовладения были вольны делать, что хотели, например уезжать в другие районы ради паломничества или чтобы навестить родственников.

В страдные дни земледельцы работали по 18 час. в сутки. Это не было «эксплуатацией крепостных». Просто они стремились убрать урожай до морозов, чтобы не потерять его. Зато после страды у них было больше времени, и некоторые иностранцы называли тибетцев ленивыми. Так что летом работников не хватало, а зимой работы было мало. Тибетцы много путешествовали, особенно зимой. Это время в Тибете до сих пор широко используют для паломничества. Были даже специальные путеводители, называемые нэ-йиг и лам-йиг.[41]

При надобности помещик мог сдать труд своего крестьянина в аренду другому лицу. В левой пропаганде это называется «продать крепостного».[42] Некоторые высокопоставленные чиновники имели очень большие имения. Например, в имении одного регента было 5 тыс. крестьянских хозяйств. У некоторых представителей аристократии было до 10–20 тыс. зависимых крестьян.[43]

Традиционные вожди и помещики в большинстве не были угнетателями. Они были ограничены в своем обращении с «крепостными» и «рабами» религией и зависимостью от их труда. Часто пишут о богатстве тибетской верхушки и нищете простолюдинов. Но очевидцы отмечали, что разрыв в доходах разных слоев был не так уж значителен. Этот разрыв был меньше, чем, например, в России, Европе или Китае. Так, путешественники в 1940-х гг. сообщали, что тибетские крестьяне в среднем богаче, чем китайские. По заключению Международной комиссии юристов, достаток большинства людей в старом Тибете был близок к таковому в некоторых европейских странах.[44] «Крепостные» были не обязательно бедняками. Многие были богаты, имели слуг.[45] С другой стороны, пища богатых торговцев в основном была той же, что у крестьян: мясо, масло, сыр, чай. В отличие от многих других стран, в Тибете высшие слои не были оторваны от низших, эти отношения часто переходили в дружбу.[46] Даже мясники — представители низшего сословия — часто дружили с аристократами. В 1959 г., когда китайцы арестовали аристократов в Самье, их бывшие слуги тайно носили им еду. Очевидец вспоминал: «Землевладелец был скорее патриархальным главой домовладения, чем суровым и деспотичным господином».[47]

Очевидцы отмечали, что тибетские крестьяне жили в каменных домах, более солидных, чем, скажем, индийские.[48] Каменные жилища в Центральном Тибете строят издревле. Их специфичная архитектура имеет единую схему. Обычно дома строят фасадом на юг, чтобы они лучше обогревались солнцем. Главный материал — кирпич и камень. За одноэтажной половиной обычно возводится двухэтажная.[49] Дверные и оконные проемы отделывают черным цементом или красят в черный цвет, чтобы помещение лучше прогревалось через окно. Крыши плоские, на них по традиции раскладывали дрова, устанавливали молитвенные флаги. Храмовая архитектура сложилась под влиянием традиций Непала, Индии и Китая. Кочевники делают палатки из шерсти яка. Эти палатки бывают разных размеров. Некоторые могут вмещать 100–200 чел., внутри разделены на комнаты. Вокруг лагеря кочевников расставляли молитвенные флаги.

Собственный дом имел право строить любой работник. Например, Тондуп Чойдон, чья семья относилась к беднейшему слою Тибета, так описывает свою жизнь до «освобождения»:[50] «Я отношусь к тем, кого китайцы теперь называют крепостными в Тибете... Нас было шестеро в семье... Мой дом был двухэтажный, обнесенный стеной. Первый этаж мы использовали для содержания животных. У нас было 4 яка, 27 овец и коз, два осла и участок земли в 4,5 кхел (0,37 га)... У нас никогда не было трудностей в том, чтобы заработать на жизнь. В нашей области не было ни одного нищего». Поэтому странно звучит утверждение, будто перед «мирным освобождением» 900 тыс. из 1 млн. чел. не имели жилья.[51] Если бы 90% народа не имели крыши над головой, он бы давно вымер. Многочисленные рассказы о плохой жизни «крепостных» у феодалов появились лишь после их «освобождения» коммунистическим Китаем.

Даже самые бедные слуги и «крепостные» никогда не были ограничены в религии или возможности перемещений.[52] Но для того, чтобы временно покинуть поместье, нужно было специальное разрешение от управляющего.[53] Крестьянин мог также подать землевладельцу петицию о том, что хочет уйти насовсем (митрошува).[54] За уход надо было заплатить. В случае самовольного ухода «крепостного» ловили и возвращали на землю, — если могли. Будучи недоволен работой, «крепостной» мог подать своему господину петицию о ее облегчении. Результат зависел от многих факторов. Но, если господин не соглашался, «крепостной» часто сбегал в отдаленные части Тибета или в Индию.[55] Ведь эффективной полицейской службы не было.

Большинство тибетцев занимались земледелием, меньше — скотоводством. Скотоводы и земледельцы обменивались товарами.[56] Нередко в одном и том же племени люди были частью земледельцами, частью скотоводами. У кочевников пастбища были в собственности всего племени, а скот — в собственности отдельных семей. Также арендовали скот у феодалов за плату. Арендаторы были лишены права свободного передвижения и кочевок. Свободно перемещались лишь те, у кого был свой скот. Из-за слабо развитой зоотехники бывал большой падеж скота: до 80%, а китайские источники сообщали даже об общем сокращении поголовья.[57] Ясно, что размер поголовья колебался, а не сокращался непрерывно: иначе скота вообще бы не стало.

Основу налогообложения в Тибете составляли натуральные налоги, а денежные были второстепенными.[58] Для этого регулярно проводились переписи населения, были земельные кадастры. Монастырские имения были освобождены от налогов, а многие монастыри получали субсидии от правительства — в основном, пищей. Земельный налог можно было уплатить тремя частями: в ноябре, декабре и январе. Налог со скота взимался от числа голов. В XIX в. из 10 овец надо было отдавать одну. С 1914 г. правительство стало взимать налоги на соль, шкуры, шерсть и чай, ввозимый из Китая.[59] Есть сведения о «налогах» на женитьбу, рождение, смерть, посадку дерева, содержание животных, проезд в другую деревню и т.д.[60] В действительности, это были не налоги, а сборы, пошлины, взносы и т.п. Например, если крестьянин женился на «крепостной, принадлежавшей другому хозяину», он должен был платить выкуп. В другом случае за нее этот «хозяин» получал в обмен девушку из поместья жениха. Это называлось «обмен людьми» и обеспечивало стабильность числа крестьян в каждом поместье. Если «крепостные» оставались у своих прежних господ, то рождавшийся мальчик становился «крепостным» господина мужа, а девочка — господина матери. Дети «крепостных» с рождения заносились феодалами в специальные реестры.
По данным европейцев, посещавших Тибет в XIX — начале ХХ в., земледельцы отдавали в виде ренты до трети урожая, скотоводы — до 60% продуктов скотоводства.[61] Величина налога определялась каждый год отдельно, в зависимости от величины урожая. Благодаря этому налоги для крестьян не были разорительны. Сумма налога с каждого района определялась правительством, но на местах могли вводить местные налоги в свою пользу. Далай-лама XIV, проконсультировавшись с правительством и своим комитетом по реформам, изменил эту систему. Теперь руководители уездов должны были собирать фиксированную сумму для казны, а правительство установило им зарплату.[62]

Кроме налогов, существовали государственные повинности: транспортная (ула) — крестьянин предоставлял несколько раз в год верховых и вьючных животных и фураж (от нее освобождались только владения монастырей); отработки (сенокос, ткачество, заготовка дров, строительство, ремонт дамб и т.д.); специальные налоги (продуктами, тканями, бумагой и т.д.). Далай-лама ХIII отменил улу и ввел фиксированную плату за пользование транспортом, что повышало доходы простых людей. Далай-лама XIV эту плату повысил.
По словам М. Паренти, налогами облагали даже попрошаек. В действительности, попрошайки составляли отдельную «гильдию» со своим главой, который собирал с них поборы. Попрошайничество было наследственным. К попрошайкам весьма хорошо относились, особенно к старикам.[63] Это была своего рода профессия. В Тибете и сейчас немало попрошаек.

Существовала система накопления продуктов, полученных в виде налогов.[64] Излишки продуктов, особенно зерна, накапливались в частных и государственных хранилищах. В случае неурожая или падежа скота запасов хватало на 3 года. Низкая численность населения, отсутствие крупных городов и сравнительно низкий уровень потребления позволяли рационально использовать такие накопления. В результате, судя по историческим источникам, в Тибете не было голода. Он обеспечивал себя главными источниками питания, ввозя лишь некоторые продтовары.

Отправление государственных повинностей часто влекло злоупотребления, которые могли лечь тяжким бременем на простой народ. Например, чиновники могли привлечь крестьян к работе на собственных землях под видом государственной отработки, завысить число необходимых им крестьян и т.д. В этих случаях своего рода «надзорной инстанцией» служили цинские амбани, пресекавшие злоупотребления.[65] Однако многие амбани сами были корыстолюбивы или бездеятельны. После того, как Тибет избавился от их опеки, Далай-лама ХIII в указе 1913 г. уделил особое внимание наведению порядка на местах: [66] «Гражданские и военные чиновники тибетского правительства, собирая налоги или ведя дела с подчиненными им гражданами, должны исполнять свои обязанности справедливо и честно — так, чтобы принести пользу правительству и не нанести вреда подчиненным Отныне и впредь никто не должен никому препятствовать в освоении любых имеющихся свободных земель. В таких случаях земельные налоги не должны взыскиваться в течение трех лет. После этого земледелец должен будет ежегодно выплачивать пропорциональный ренте налог правительству и землевладельцу. Земля же будет принадлежать земледельцу».

Далай-лама ХIII запретил увольнение престарелых слуг, детям запретил прогонять престарелых родителей. При нем ограничили процентную ставку для ростовщиков. Дело в том, что последние ссужали крестьян семенами под 20% годовых.[67] По китайским данным, свыше половины скотоводов обращались за продуктами к торговцам и скупщикам, что было для них накладно. Незадолго до вторжения КНР Далай-лама XIV решил вернуть государству часть больших поместий аристократов, уплатив им компенсацию, землю распределить между крестьянами, а всех государственных служащих посадить на зарплаты.[68]


Ступа Джампалинг в долине Дрананг – самая большая
в Тибете, 1938 г., до разрушения
(Bundesarchiv, Bild 135-S-15-15-24/Foto: Ernst Schaefer,
/License CC-BY-SA 3.0).
Крупным землевладельцем была церковь. На ее долю в Центральном Тибете к 1950 г. приходилось 36,8% всех пахотных земель.[69] Некоторые монастыри за века накопили значительные богатства. Но далеко не все монастыри обладали крупной собственностью. Некоторым не хватало средств даже на содержание братии. Чтобы сводить концы с концами, такие монастыри занимались торговлей и ростовщичеством.[70] Этим занимались особые монахи. В 1913 г. Далай-лама ХIII предписал соблюдать чистоту веры: «Различные буддийские школы Тибета должны сохранять самобытность и чистоту своих традиций. Администрациям монастырей, за исключением специальных лиц, запрещается заниматься торговлей, ростовщичеством, содержать домашний скот и/или подчинять чужих подданных».[71]

Церковные земли делились на монастырские и личные. Последние принадлежали перерожденным ламам. Эти земли не переходили по наследству: ламы перерождаются в разных семьях. Большинство монахов были выходцами из крестьян. Они сохраняли прочные связи со своими семьями, от которых получали материальную помощь. Тибетцы не воспринимали многочисленность духовенства как тяжкий груз. Монахи — не бездельники, они активные созидатели общественного благополучия, нравственного здоровья и стабильности (хотя, как и в любой религии, не всегда и не все представители духовенства были образцом для мирян). Конечный продукт — просветленные учители, чьи мудрость, ясность ума и практическое руководство как лидеров народа совершенно необходимы. Так же было и в Монголии. Однако люди, воспитанные в коммунистических или буржуазных традициях меркантилизма, не понимают этого. Отсюда суждения о «паразитах-монахах», о необходимости ликвидации или сокращения «ламства». Захватив власть, коммунисты сумели привить такой взгляд многим тибетцам и монголам.

Кроме того, благодаря высокой численности монахов снижалась рождаемость — ведь в Тибете сельское хозяйство малопродуктивное, и численность населения должна быть низкой. Наконец, старых монахов кормил монастырь, и они не становились обузой для семей. Поскольку деньги на монастырь жертвовало общество, это было своеобразное пособие по старости.[72]

В зависимости от личных дарований и склонностей, монахи «специализировались» по трем направлениям. Кто имел склонность к интеллектуальным занятиям, посвящали себя учению; другие — ритуалам и церемониям. Кто не был склонен к этим занятиям, становились должностными лицами монастыря, которые ведали его хозяйством.[73] Странно звучит утверждение, будто в монастырские поместья «детей крестьян призывали на пожизненную службу в качестве слуг, танцоров и солдат».[74]

Тибетцы старались скрупулезно выполнять необходимые ритуалы, уделяли большое внимание религиозному образованию.[75] Точны наблюдения зоолога и этнографа Ч. Стонора:[76] «Во всей стране шерпов я не видел ничего изысканнее и прекраснее, чем молельня в этом доме с комнатой для священнослужителя, божницей, утварью и фресками. Если перевести все это на деньги, то получилась бы, вероятно, сумма в несколько тысяч рупий; выделить такую сумму из семейных сбережений — немалая жертва! Искренняя и глубокая религиозность заставляет шерпов строить молельни. Это трудно понять, если судить об этом народе предвзято, сквозь призму нашего собственного материализма».

В тибетской традиции хорошая, разумная и благотворная жизнь гораздо важнее материального накопления — причем это не религиозная теория, а повседневная практика.[77] Даже в наши дни, когда тибетцы активно «делают деньги», они в большой степени тратят свой доход в пределах местного сообщества: на местные монастыри, школы и больницы.[78] Известные тибетцы в течение веков практиковали благотворительность. Иногда такая щедрость была значительной, например в случае смерти богатого человека или когда покровители и цари делали подарки монастырям. Практиковалась постоянная материальная помощь тех или иных лиц определенным монастырям, эти люди считались их покровителями. Богачи проявляли щедрость и к крестьянам. По отзывам современников, богатые тибетцы устраивали приемы и угощения в самых широких размерах, не думая об издержках.[79] Практика щедрости — не просто традиция. Это первое из шести совершенств (парамит) на пути к Освобождению, компонент буддийского учения.

Валютного регулирования, ограничений на экспорт и импорт в Тибете не было.[80] Экономика была полностью рыночной. С 1914 г. правительство Тибета стало чеканить медные деньги в дополнение к золотым и серебряным.[81] Наряду с ними ходили деньги индийские, цинские, слитки серебра. С 1890 г. стали выпускать бумажные деньги достоинством в 5, 10, 15, 25 и 50 тыс. сангка. Выпуск их был налажен благодаря двум тибетцам, которых отправили в Калькутту для изучения технологии изготовления банкнот. Последние были обеспечены правительственным золотым запасом.[82] Эти деньги и почтовые марки были новыми, чтобы подчеркнуть независимость Тибета.[83]

Тибетское правительство направляло караваны для закупок товаров, привозимых в торговые центры у границы. Торговля велась в основном с Китаем, Непалом и Ладаком, преимущественно вокруг монастырей, которые взимали с торговцев некоторый налог. Шерсть экспортировали в Индию и даже в Нью-Йорк через Китай. Торговлю с Индией контролировали непальские торговцы, пользовавшиеся в Тибете правом экстерриториальности. Торговал Тибет и с Японией. Торговцы-мусульмане из Кашмира веками приезжали в Тибет, жили там и были очень богаты. В Лхасе жили также ремесленники из Бутана. Но в течение XIX–ХХ вв. главным торговым партнером Тибета была империя Цин, а затем Китай. Основным предметом экспорта стали шерсть, хвосты яков (которые покупали в США на бороды Санта-Клаусов), бура и соль.[84] В небольшом количестве экспортировались шкуры, мускус, благовония, лекарственные растения, медвежья желчь, сухая кровь оленя. Вывозились на продажу лошади, ослы, мулы, овцы, козлы. Из Индии импортировали шерстяные ткани, хлопчатобумажную одежду, шелк, хлопок, керосин, стекло, ремесленные товары, железо, медь, рис, фрукты и лекарства. Из Китая получали чай, шелк, фарфор, эмаль, катà (монг.: хадак — церемониальный шёлковый шарф), из Непала — рис и изделия из меди. До 2/5 тканей, производимых в Лхасе, вывозилось в другие районы.[85] Так что в недрах тибетского общества росли простое товарное производство и товарно-денежные отношения, появилась денежная рента.

Далай-лама ХIII консультировался по поводу модернизации с английским резидентом в Сиккиме Ч. Беллом, разрешил ему пробыть целый год в Лхасе. Белл обещал английскую помощь. Прежде всего, надо было модернизировать армию, боеспособность которой к ХХ в. была низкой. Основной ее функцией была пограничная служба и защита путей сообщения от разбойников. Неверно утверждение, будто эта армия служила в качестве жандармерии помещикам, чтобы поддерживать порядок и ловить беглых «крепостных».[86]

Англичане обещали тибетцам пулеметы, горные орудия и боеприпасы, но с условием, что это оружие не будет использовано против Китая. Они обещали также помочь в прокладке телеграфа между Гьянцзе и Лхасой, в разведке полезных ископаемых.[87] Четыре тибетца были посланы в Англию изучать электротехнику, горное и военное дело, телеграфные работы. Организовать обучение тибетцев в России, Германии и США не удалось. В Индии и в Гьянцзе английские инструкторы обучали тибетцев военному делу. В армии тайно находились российские инструкторы (буряты, говорившие по-тибетски) и военный советник-японец. В 1913 г. Далай-лама назначил главнокомандующим Царонга, выходца из простого народа, не связанного с элитой. Далай-лама предложил увеличить численность армии до 15 тыс. чел. В 1914 г. правительство закупило у англичан 5 тыс. винтовок и 500 тыс. патронов.[88] Но в этом его не поддержали три «великих монастыря». Их иерархи опасались введения налогов и уменьшения численности монахов.[89] Вместе с тем, они понимали китайскую угрозу. В итоге правительство утвердило компромиссный вариант, предусматривавший постепенное увеличение армии и освобождение монахов от набора. Далай-лама говорил британскому эмиссару Д. Макдональду, что обновление армии встречает оппозицию, поскольку народ крайне консервативен, особенно ламы.[90]

При Далай-ламе ХIII в Тибете появились телеграф, телефон, почта, автотранспорт. На пробу использовали несколько машин, доставленных из Индии. За отсутствием дорог, в Лхасу их доставили в 1928 г. в разобранном виде на вьючных животных.[91] В 1930 г. британский торговый агент построил дорогу для джипов между Пари и Гьянцзе. Но через несколько недель ее пришлось закрыть. Местные жители заявили, что она лишает их средств к существованию, так как они больше не могут зарабатывать предоставлением вьючных животных. В 1930-х гг. была построена электростанция в Лхасе мощностью 120 кВт.[92] Позже собирались наладить авиасообщение с севером Индии.[93] Были созданы новая почтовая служба, полиция, учебный Институт тибетской медицины, банк, в ведение которого было поставлено все денежное обращение. В разные округа направили врачей. Роженицы и больные животные могли получить медицинскую и ветеринарную помощь бесплатно.[94] В Лхасе открыли два лечебных пункта.


Две тибетские банкноты (фото: С.Л. Кузьмин).
Слева – 100 санг, справа – 10 санг.
Далай-лама ХIII хотел модернизировать систему образования, которое до этого было в основном монастырским. Такое образование позволяло готовить не просто грамотных людей и духовенство. Оно открывало перед выходцами из любых сословий путь к высотам буддийской логики, философии, искусства и медицины. Но оно не давало знаний, необходимых для развития экономики и внешнеполитических связей. Монарх понимал это. Он посылал тибетцев на учебу в школу Регби в Англию, а в 1923 г. британский педагог-теоретик Ф. Лудглоу был приглашен правительством Тибета, чтобы основать школы в Гьянцзе и Шигацзе по английской системе.[95] В Гьянцзе создали светскую школу, в которой учитель-англичанин стал налаживать учебный процесс. В 1944 г. подобная школа была образована в Лхасе, затем число государственных школ возросло.

Однако иерархия трех «великих монастырей» сочла, что английское образование — угроза тибетской религии и культуре. Нарастало недовольство простых людей и аристократии. Оно усугубилось эпидемией оспы в 1925 г. В Лхасе в 1920-х гг. несколько раз вспыхивали волнения, в войсках произошел раскол. Далай-лама вынужден был сместить с должности главнокомандующего своего фаворита Царонга. Современные китайские историки обвиняют в этом самого Царонга, который якобы организовал заговор проанглийских офицеров, желавших сместить Далай-ламу и установить угодное англичанам светское правительство.[96]

В действительности отстранение Царонга было связано с несколькими обстоятельствами. Далай-лама не мог игнорировать отрицательное отношение к нему знати и духовенства, сам опасался чрезмерного усиления Царонга, Китай уже не внушал тибетцам прежнего страха, и необходимость укрепления армии недооценивалась; в связи с отбытием из Тибета Панчен-ламы было необходимо успокоить духовенство и чиновников, а для этого подходила отставка Царонга.[97] Несмотря на настойчивые просьбы врагов, Далай-лама не стал брать под арест Царонга и его офицеров. Монарх приостановил увеличение армии и деятельность лхасской полиции, а в 1926 г. закрыл светскую школу в Гьянцзе.

Тибетское правительство в 1920-х гг. постепенно расширяло область своего контроля в Каме, выставляло посты по охране караванных путей из Монголии в Тибет. Налоги и рекрутские наборы, которыми сопровождалось это, вызывали недовольство кочевников. Результатом стали восстания, которые сопровождались свержением местных властей, убийствами чиновников и солдат. Таким образом, реформы в Тибете натолкнулись на серьезные трудности, имевшие далеко идущие последствия.

Тибетское общество было многообразным. Там были не только «крепостные», «рабы», феодалы и монахи. Были еще ученые, художники, торговцы, ремесленники, кузнецы, лодочники и т.д. Были семьи, занимавшиеся охотой, рыболовством, ремеслом или торговлей. Было определенное разделение хозяйства по регионам: плодоводство — на юге, скотоводство — на севере, изготовление ковров — в Гьянцзе, посуды и серебряных украшений — в Шигацзе и т.д.[98] В городах ремесленники были объединены в цехи. Прослойка профессиональных кустарей и ремесленников, по китайским данным, составляла 1,5–2% населения.[99]

Многие племена Северного и Восточного Тибета считали себя свободными. В областях Кама, которые номинально управлялись из Пекина, реально правили поны (или пëны — местные вожди). Однако и здесь, и в Амдо тибетское население в той или иной мере признавало авторитет Далай-ламы и духовенства. Хотя большая часть Тибета управлялась не напрямую, тибетцы считали Лхасу центром своей культуры. Все монастыри Кама и Амдо находились под управлением главных монастырей своих школ, которые все были в У-Цанге.[100] Обычной была практика, когда ламы по просьбе жителей решали их споры, улаживали конфликты. Власть же пекинских представителей, считавших себя владыками Тибета, была в лучшем случае номинальной.[101] Например, в 1880 г. тибетцы не пустили экспедицию Н.М. Пржевальского в Лхасу, несмотря на разрешение пекинских властей и выданный ими паспорт.[102] Сами эти власти не имели дохода с тибетцев, обогащались только местные чиновники.

Были целые районы Амдо и Кама, контролировавшиеся разбойниками. Разбоем жили некоторые тибетские селения и кочевья. Из-за постоянных обоюдных грабежей некоторые селения были в непримиримой вражде.[103] Враждовали даже отдельные кланы одного племени. В племени голок «клановое мышление» сохранилось до сих пор.

Наряду с этим, они грабили караваны, которые шли в Лхасу из Монголии и Китая; нападали на соседей-монголов. Из-за постоянных набегов монгольское население местами откочевывало, караваны объединялись в большие партии, шли с вооруженным конвоем. Иногда грабители предпринимали дальние набеги.[104] Обычно грабители ретировались, если встречали хорошо вооруженного противника, даже если он был малочисленным. Например, экспедиции Н.М. Пржевальского и П.К. Козлова отбивали нападения разбойников, намного превосходивших их численностью. В тибетских междоусобицах стычки обычно кончались после гибели нескольких человек с каждой стороны. Посредники и тибетские чиновники старались урегулировать конфликты. Обычно это удавалось, за убитых платили штраф. При отягчающих обстоятельствах могли присудить заключение, порку или членовредительство.

Как и большинство других тибетцев, грабители не признавали над собой власть, назначаемую из Пекина. Да и ограбленные понимали, что жаловаться властям бесполезно. Если грабителей и наказывали, то награбленное обычно конфисковали, но не возвращали владельцам. Китайские чиновники нередко смотрели на грабежи сквозь пальцы, поскольку сами получали взятки.[105] В других случаях присланные комиссии затягивали расследования, чтобы подольше пожить за счет местных тибетцев.[106] Отношения с китайскими представителями ограничивались только доставкой «дани» и получением титулов, тогда как реальная власть находилась в руках тибетцев.[107] В 1874 г. 800 тибетцев из племен голок и еграи напали на караван китайского резидента, возвращавшегося из Лхасы в Пекин.[108] Солдат частью убили, частью разогнали, забрали около 30 пудов золота и ценности, а в наказание за сопротивление уничтожили носилки резидента. Чиновнику пришлось ехать верхом, а для него это было трудно...

Система наказаний в феодальном Тибете была жестокой. Еще в XIX в. применялось заворачивание в сырую шкуру яка, которая затем высыхала, сжимая человека, а потом его бросали в реку. Использовались ручные и ножные кандалы и колодки, шейные колодки, устройства для зажимания пальцев и для ослепления. Отрубали или ломали руки и ноги, подрезали сухожилия на ногах, сажали в яму со скорпионами, отрезали коленную чашечку, нос, ухо или язык. Чтобы получить признание, били плетью, помещали в холодную воду, поливали горячим маслом, загоняли под ногти бамбуковые щепки. К XIX в. маньчжуры «обогатили» практику еще более жестокими наказаниями: длительным ношением на шее камги (деревянной доски с прорезью для головы), «тысячей кусков» (линьчи) и т.п.
Все познается в сравнении. В законодательстве империи Цин насчитывалось 2759 преступлений, более тысячи из которых карались смертью.[109] Некоторые виды казни рассчитаны были на то, чтобы жертва не умирала много часов. В империи Цин казни делились на три типа: тяжелые, средние и легкие, от линьчи до простого обезглавливания. Последнее было там столь обыденным, что часто проводилось в массовом объеме в базарные дни. А в Маньчжурии заезжим путешественникам, которые спрашивали о пытках, местные власти предлагали их продемонстрировать на арестованных.

Так что до XX в. тибетские наказания были не более жестокими, чем маньчжуро-китайские. В Тибете руки и ноги отрубали только за серьезные преступления: разбой, крупное воровство и т.п. То же относится к ослеплению за крупные политические преступления. «На местах» назначать наказания, связанные с членовредительством, могли только цзонпоны (губернаторы). В январе 1913 г. Далай-лама ХIII своим указом вообще отменил эти наказания, оставив смертную казнь и ампутацию только для тех, кто составил заговор против правительства[110]. Применяли эти наказания очень редко. По-видимому, последним ослепили министра Луншара в начале ХХ в. Ослепляли специально подобранные люди, с помощью коленных костяшек яка. Для ослепления долго не могли найти человека, который знал бы эту технологию.

Китайская пропаганда утверждает, что таким способом феодалы наказывали «крепостных». Это неверно. Плохое обращение и подавление крестьян помещиками было запрещено законом и социальными договорами. Если уж помещик сильно избил слугу, он должен был вызвать врача. Конечно, были случаи убийства крестьян феодалами.[111] Насколько часты бывали такие нарушения, неизвестно. В 1909 г. Далай-лама ХIII издал указ, по которому каждый крестьянин получал право, в случае дурного обращения со стороны хозяина, подать жалобу непосредственно Далай-ламе. Такая жалоба могла поступить и через цзонпона.[112]

По-видимому, «на местах» ампутация могла применяться и позже, в нарушение закона. Г. Харрер так описал нравы тех, кого наказывали в Каме таким способом: [113]

«Обычно шайка базируется в трех-четырех юртах, служащих ей штаб-квартирой. Налеты происходят следующим образом: вооруженные винтовками и саблями, кхампы врываются в жилище кочевника и требуют принять их по высшему разряду. В ужасе кочевник выкладывает все, что у него есть. Бандиты набивают животы и карманы, забирают часть стада и исчезают в безбрежном пространстве. На следующий день они нападают уже на другую юрту, и так до тех пор, пока не обчистят весь район. Затем кхампы переносят свою штаб-квартиру в другое место и начинают все сызнова. Не имея оружия, кочевники покоряются судьбе, а правительство не способно защитить их в столь отдаленных районах. Однако, если какой-нибудь районный чиновник добирается до этого захолустья, он не остается внакладе, ибо забирает все бандитские трофеи себе. Пойманных разбойников ждет суровое наказание: отсечение рук. Но это не останавливает кхамп. Много рассказывают об их жестокости. Иногда они даже убивают паломников, странствующих монахов и монахинь. Когда полиция ловила бандитов и грабителей с большой дороги, им обычно отсекали кисть или стопу. Я с ужасом наблюдал, как потом стерилизовали нанесенные раны: обрубок конечности опускали в кипящее масло и держали там. Но даже подобные ужасы не могли сдержать нарушителей закона. Один губернатор рассказывал мне о разбойниках, демонстративно протягивавших свои руки для отсечения, а через несколько недель снова бравшихся за прежнее.»

Осужденных к более легким наказаниям не всегда помещали в тюрьму. «К нам подселили человека, чьи колени были закованы в колодки, и он мог передвигаться только очень короткими шажками. С улыбкой, будто о нормальном явлении, он поведал нам, что является убийцей и грабителем, сперва приговоренным к двумстам ударам плетью, а затем — к пожизненному ношению колодок. Мы скоро узнали: в Тибете преступник не обязательно должен находиться под надзором. Нашего соседа никто не ущемлял в социальном плане. Осужденный бандит мог общаться с кем угодно, а жил подаянием. И надо сказать, жил неплохо... Приговоренные к пожизненному ношению цепей либо заключались в государственную тюрьму Шол, либо направлялись под надзор районного губернатора. Их судьба складывалась лучше, чем у узников тюрьмы: тем дозволялось покидать свои камеры только в дни рождения или смерти Будды, когда они, прикованные цепями к другим узникам, могли просить милостыню в Лингхоре... Воры и другие мелкие уголовники наказывались кнутом. Табличка с описанием преступления вешалась на шею осужденному, и ему приходилось стоять в течение нескольких дней у позорного столба. И опять же добрые люди приносили ему еду и питье».[114]

Но это были исключения. К середине ХХ в. в Тибете очень редко применялись телесные наказания, за исключением порки. Но в то самое время она была обычной в «цивилизованных» странах. Скажем, в Великобритании розги в школе отменили только в 2003 г. А в Китае в ХХ в. было еще суровее.

Во всем Тибете было всего две тюрьмы: в Лхасе и Шоле. Старики рассказывали мне, что в каждой, по их наблюдениям, перед китайским вторжением содержалось по 5–10 чел. За воровство не наказывали детей до 13 лет, лишь делали внушение их родителям.[115] Телесные наказания вообще не применяли к беременным женщинам и больным. В поместьях были специальные помещения для допросов и порки. Вероятно, их пропаганда и называет ужасными тюрьмами, которые были у каждого «крепостника».

Европейская система здравоохранения стала внедряться в Тибете лишь в начале ХХ в. Но, как и раньше, основу составляла тибетская медицина. Практиковали и разрабатывали ее преимущественно монахи. За столетия она достигла столь высокого уровня, что в наше время высоко оценивается мировой наукой. Есть сведения, что высокая смертность от эпидемий в старом Тибете была связана с невыполнением крестьянами медицинских правил и мер профилактики. В то же время заявления о том, будто 90% тибетцев были заражены, и это было причиной широко распространенной смертности и женской стерильности,[116] — некомпетентная левая пропаганда: корректной статистики нет. Китайские источники оценивают среднюю продолжительность жизни там в 35,5 лет, смертность новорожденных и младенцев — в 43%.[117] Хотя достоверность этих оценок сомнительна, средняя продолжительность жизни в Тибете могла быть меньше, чем в Европе, — в основном, за счет высокой детской смертности. Но численность населения, очевидно, росла, хотя и медленно. По различным оценкам, в конце XIX — начале ХХ в. она составляла от 1 до 15,4 млн. чел.[118] По-видимому, наиболее близки к истине цифры, приводимые Ч. Беллом и П.К. Козловым,[119] согласно которым в первые десятилетия ХХ в. численность тибетцев составляла 4–5 млн. чел.

***
Старый Тибет — не фантастическая страна Шангрила из новеллы Джеймса Хилтона, с которой его почему-то сравнивают критики (хотя сами тибетцы такой страны не знали). Часто пишут, что старый Тибет был отсталым и подлежал реформированию. Конечно, в любой стране можно найти что-то плохое. Но все познается в сравнении.

Тибетские «крепостные», фактически, были арендаторами, а так называемые «рабы» — домашними слугами. В отличие от Европы и государства Цин, в Тибете не было существенных классовых антагонизмов. Значит, феодально-теократический строй устраивал народ. Не устраивал он иностранцев, — но их никто не звал в Тибет. В научно-техническом плане эта страна отставала от Китая. Но разрыв не был существенным: даже в цинскую эпоху тибетцы успешно защищали свое государство. Отставание сказалось позже. Тибетское руководство пыталось проводить реформы, но это наталкивалось на сопротивление общества. В гуманитарном и социальном плане старый Тибет был не хуже Цинского и западных государств. После падения Цинской империи средневековые пытки и казни в Тибете стали очень редкими. На выставках орудий пыток в КНР демонстрируется в основном то, что к приходу китайцев уже не применялось.

В плане же религиозно-философском говорить об отсталости Тибета не приходится. Тибетский буддизм (см. главу 5) достиг непревзойденных высот мысли. Некоторые из них (относительность, шуньята, множественность миров и т.д.) находят свое подтверждение в достижениях современной науки. Философские концепции, разработанные в феодальном Тибете, никак не ниже того, что было создано в других странах Востока и Запада.

Итак, реформы шли в феодально-теократическом Тибете, но очень медленно. Процесс ускорился при Далай-ламах XIII и XIV, но они не успели довести его до конца: Тибет оккупировала КНР. Никакие реформы не могли бы сделать его за пару десятков лет настолько сильным, чтобы он мог в одиночку отразить интервенцию многомиллионного Китая, поддерживаемого Советским Союзом.



Дом оседлых тибетцев (фото: С.Л. Кузьмин).


Cтупа Гонтанг в монастыре Лабранг Ташикьил в Амдо в 1900-е гг.
(Архив Русского географического общества, фонд 18, опись 7).



Cтупа в монастыре Лабранг Ташикьил, отстроенная на месте разрушенной в Культурную революцию
(фото: Don Croner).


Тибетцы в традиционной одежде
(Losell Doll Museum, Norbulingka, Dharamsala).



Средневековое вооружение тибетских солдат, парад в честь Нового года, 1938 г.
(Bundesarchiv, Bild 135-S-11-08-32/Foto: Ernst Krause/License CC-BY-SA 3.0).


Тибетская танцевальная группа, 1938 г.
(Bundesarchiv, Bild 135-KB-10-096/License CC-BY-SA 3.0).



Герб Тибета. Священная для буддистов гора Кайлас, колесо Дхармы,
пара снежных львов, символизирующих деяния правительства Тибета,
объединяющих духовные и мирские силы.



Флаг Тибета. Снежная гора в центре символизирует Большой Тибет – страну, окруженную снежными
горами. Шесть красных лучей в небе символизируют шесть изначальных тибетских народностей,
чередование красных лучей и темно-голубого неба – совершенства добродетельного поведения для
защиты духовной и светской власти двумя божествами-охранителями (красным и чёрно-синим),
издревле покровительствовавшими Тибету. Лучи света, исходящие от солнца, поднимающегося над
вершиной снежной горы, символизируют свет свободы, духовного и мирского счастья и процветания
всего тибетского народа. Снежные львы символизируют полную победу деяний правительства,
объединяющего духовные и мирские силы. Трёхцветная драгоценность символизирует духовное
Прибежище тибетского народа – Будду, Дхарму и Сангху, двуцветная драгоценность вихрей
благодати – соблюдение нравственных принципов в соответствии с возвышенными традициями,
представленными в первую очередь 10 божественными добродетелями и 16 людскими моральными
правилами. Жёлтый бордюр флага символизирует учение Будды, подобное чистому золоту.



Две тибетские монеты (фото: С.Л. Кузьмин).


Тибетские марки (http://www.rangzen.net)



[1] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[2] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[3] Валиахметов, 1958, с. 40.
[4] Живший долгое время в Петербурге тибетский монах геше Чжамьян Кхенце еще в середине ХХ века видел в своём монастыре такую процедуру, причем кипящее масло не причинило вреда опущенной в него руке испытуемого.
[5] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[6] Тибет: правда, 1993.
[7] Шакабпа, 2003.
[8] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[9] Childs, 2003, p.423–444.
[10] Childs, 2003, p.424.
[11] Тибет: правда, 1993.
[12] Ecological Improvement...
[13] Тибет: правда, 1993.
[14] Напр., Chhodak, 2003, p.36–42.
[15] Козлов, 1947; Овчинников, 2006; Bell, 1991, p.159.
[16] Шакабпа, 2003.
[17] Шакабпа, 2003.
[18] Богословский, 1978.
[19] Van Walt, 1987.
[20] Grunfeld, 1996.
[21] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[22] Далай-лама, 2000.
[23] Macdonald, 1932, p.209–210.
[24] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[25] Далай-лама, 2000.
[26] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[27] Van Walt, 1987.
[28] Поборник мира...
[29] Счастье Тибета...
[30] Grunfeld, 1996.
[31] Laird, 2006, p.318.
[32] Tibet: а Human Development, 2007.
[33] Smith, 2008, p.15–16.
[34] Шакабпа, 2003.
[35] Дробление крестьянских наделов между потомками в нескольких поколениях было одной из главных причин обезземеливания крестьян в европейской части Российской империи (Брюханов, 2007). Впоследствии это стало одной из причин социально-экономического кризиса.
[36] Далай-лама, 2000.
[37] Тибет: правда, 1993.
[38] Parenti M. Friendly feudalism...
[39] Parenti M. Friendly feudalism...
[40] Goldstein, 2007, p.12.
[41] Tibet: а Human Development, 2007.
[42] Parenti M. Friendly feudalism...
[43] Гуревич, 1958.
[44] Andrugtsang, 1973, p.28.
[45] Goldstein, 2007, p.13.
[46] Norbu, 1999, p.174–175.
[47] Andrugtsang, 1973, p. 30.
[48] Напр., Bell, 1991.
[49] Шакабпа, 2003.
[50] Цит. по: Tibet: a Human Development, 2007, p.70.
[51] За полвека население...
[52] Шакабпа, 2003.
[53] Валиахметов, 1958, с. 12.
[54] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[55] Norbu, 1999.
[56] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[57] Гуревич, 1958.
[58] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[59] Шакабпа, 2003.
[60] Parenti M. Friendly feudalism...
[61] Гуревич, 1958.
[62] Далай-лама, 2000.
[63] Bell, 1991; Govinda, 2002, p.100.
[64] Шакабпа, 2003.
[65] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[66] Шакабпа, 2003, с. 261–262.
[67] Гуревич, 1958.
[68] Далай-лама, 2000.
[69] Богословский, 1976, с. 262.
[70] Тибет: правда, 1993.
[71] Цит. по: Шакабпа, 2003, с. 261.
[72] Утверждения, будто крестьянские дети обычно подвергались в монастырях сексуальным надругательствам (Goldstein et al., 1997 — цит. по: Parenti M. Friendly feudalism...), имеют не больше оснований, чем аналогичные обвинения в адрес христиан в «трудах» воинствующих атеистов, хотя отдельные инциденты такого рода могли иметь место.
[73] Palden Gyatso, 1997, p.27.
[74] Parenti M. Friendly feudalism...
[75] Andrugtsang, 1973, p.20.
[76] Стонор, 1958, с. 140.
[77] Tibet: a Human Development, 2007.
[78] Tibet: a Human Development, 2007.
[79] Рингардт, 1903.
[80] Шакабпа, 2003.
[81] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[82] Шакабпа, 2003.
[83] Van Walt, 1987.
[84] Шакабпа, 2003.
[85] Гуревич, 1958.
[86] Parenti M. Friendly feudalism...
[87] Шакабпа, 2003.
[88] Van Walt, 1987.
[89] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[90] Macdonald, 1932, p.231.
[91] Шакабпа, 2003.
[92] Гуревич, 1958.
[93] Shakya, 1999, p.12.
[94] Шакабпа, 2003.
[95] Tibet: a Human Development, 2007.
[96] Цит. по: Кычанов, Мельниченко, 2005.
[97] Клинов, 2000.
[98] Кычанов, Мельниченко, 2005.
[99] Гуревич, 1958.
[100] Smith, 2008.
[101] Козлов, 1947.
[102] Пржевальский, 1883.
[103] Козлов, 1923.
[104] См., напр., Пржевальский, 1875.
[105] Пржевальский, 1875.
[106] Козлов, 1947.
[107] См., напр., Козлов, 1947.
[108] Пржевальский, 1883, с. 237.
[109] Левкин Г.Г. Китай или Маньчжурия...
[110] Шакабпа, 2003.
[111] Гуревич, 1958.
[112] Bell, 1991.
[113] Харрер, 2002.
[114] Харрер, 2002.
[115] Валиахметов, 1958, с. 43.
[116] Kalovsky I. The true face...
[117] Национальная районная автономия...
[118] См. обзоры: Grunfeld, 1996; Sautman, 2008.
[119] Козлов, 2004, с. 35.


C.Л. Кузьмин «Скрытый Тибет»: вернуться к оглавлению
Просмотров: 5780

Комментарии:

Информация

Чтобы оставить комментарий к данной публикации, необходимо пройти регистрацию
«    Март 2010    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
 
Подпишитесь на нашу рассылку

Сохраним Тибет!: новости из Тибета и буддийской России

Подписаться письмом
Регистрация     |     Логин     Пароль (Забыли?)
Центр тибетской культуры и информации | Фонд «Сохраним Тибет!» | 2005-2015
О сайте   |   Наш Твиттер: @savetibetru Твиттер @savetibetru
Адрес для писем:
Сайт: http://savetibet.ru
{lnk}
Rambler's Top100